Русский рок, зародившийся в 60-е вступает в пору зрелости. История его находится сейчас на той многообещающей стадии, когда актуальны уже не споры о принадлежности данного феномена к искусству рок-поэзии, соответственно, к искусству слова, а объективное и взвешенное изучение явления, в том числе и литературоведческими методами. Современная отечественная рок-культура, конечно же, весьма неравноценна в целом, и в своем поэтическом компоненте, однако последний, думается, обнаруживает в 80-90-е годы знаменательную и перспективную тенденцию. Слово в русском роке с течением времени становится все более русским. От почти полной немоты и языкового бессилия шестидесятых – начала семидесятых, когда у нас воспроизводился или копировался англоязычный западный рок, - через безусловные удачи семидесятых, определивших русской рок-поэзии достойное место среди
словесных жанров андеграунда, – к мощной и разнообразной поэтической палитре последнего десятилетия, впитавшей, синтезировавшей с собственной поэтикой самые различные влияния – от русской классики до авторской песни и городского фольклора XX века. В свою очередь, "горизонтальная" проблематика "социального протеста", с которого начинался отечественный рок, постепенно обогащается или даже сменяется врастанием в "вертикаль" русской культурной памяти.Развиваясь в этом направлении во многом параллельно авторской песне, рок-поэзия осуществляет эволюцию к национальному двумя путями: с ориентацией на фольклор либо без нее. Второй путь предполагает проблемно-тематический подход: содержательным ядром текста становятся русская история и русская культура, соотношение с ними дня сегодняшнего. Рок-поэт приобщается художественной традиции – как, например, Юрий Шевчук, пытающийся увидеть ситуацию "поэт - город" через призму мандельштамовского взгляда:
|
Черный пес Петербург, ночь стоит у причала. |
Первый вариант – "фольклорный" – более интересен не как стилизация (например, работы И.Желанной), а как итог жанрового синтеза. Именно такими поясками успешно занимается в последние годы Б.Гребенщиков ("Русский альбом", "Кострома – монамур", новый цикл 1995 года).
Наиболее универсальным в своей "русскости", а кроме того, и наиболее цельным с поэтической точки зрения, представляется творчество Александра Башлачева (1960-1988). В предельно сжатые сроки (все песни - около 60-ти - были написаны им в течение десятилетия) Башлачев сумел создать собственную оригинальную поэтическую систему, знакомство с которой оставляет стойкое ощущение: так с русским словом еще никто не работал. (Задачей этой небольшой статьи не может являться всестороннее рассмотрение башлачевской поэтики, и мы, в основном, остановимся лишь на одном из самых ярких, на наш взгляд, ее компонентов
2.)Обратившись к наиболее концентрированно-национальному в речи – идиоматическим выражениям – и интенсивно насыщая ими текст, Башлачев сложнейшими трансформациями этих выражений создает уникальный эффект вскрытия русской исторической судьбы.
Разнообразны механизм и функции этих трансформаций. Впрочем, сделаем сразу необходимую оговорку: видоизмененность идиомы – вовсе не непременное условие ее проникновения в стихи Башлачева; иногда он обходится лишь естественными ритмическими перестановками:
|
Только не бывать пусту |
Однако это скорее исключение. Идиомы у Башлачева, как правило, выполняют функцию не фиксирования (подтверждения, усиления) старых значений, а продуцирования новых. С поразительным бесстрашием и уверенностью в своих силах поэт бросается в это – в общем, рискованное! – предприятие, проверяя на прочность и универсальность отстоявшуюся в языке народную мудрость, заставляя ее возрождаться в новой социокультурной ситуации.
Было бы неверным утверждать, что Башлачев в этом – первооткрыватель. В виде отдельных опытов подобные приемы практиковались и ранее. Так, в цикле "Стол" М.Цветаевой лирическая героиня противопоставляет себя черни и, соответственно, письменный стол - обеденному: "Полосатая десертная / Скатерть вам - дорогою!"
4 Цветаева же в другом месте вывела и образную формулу работы поэта над языком - именно в этом направлении: "Развеянные звенья / Причинности - вот связь его!"5Башлачева как раз узаконенная неприкосновенность "звеньев" и не устраивает. "Расщепляя" идиому, он оживляет темсамым стертую семантику. Как и в случае с расщеплением атомного ядра, здесь "освобождается" мощная энергия, возводя экспрессивность новой фразы к возможному пределу.
Говоря о настоящем или недавнем прошлом страны, поэт таким образом одновременно производит его "смысловое испытание" и добивается особой эмоциональной напряженности и содержательной насыщенности стиха. Иногда в центре высказывания – о д и н обновленный фразеологизм:
|
И наша правда проста, но ей не хватит креста |
"Исключительная" ситуация, описанная исходной идиомой ("Хоть святых выноси"), не теряя значения "предельности", приобретает - в трансформированном варианте – оттенок перманентности. Возникает принципиально новое значение, тяготеющее к новой фиксированности, к "фразеологизации". Вот другие варианта этого приема:
|
Поэты в миру оставляют великое имя, Последние волки бегут от меня в Тамбов. |
Когда же поэт заставляет идиомы взаимопроникать или ставит их в "смежное" положение, к уже названным эффектам добавляется заметное возрастание многозначности (символичности) поэтического высказывания:
|
Ох, безрыбье в речушке, которую кот наплакал! |
"Фразеологизация" текстов, о которой мы говорим, происходит у Башлачева не только за счет работы с уже имеющимися в языке - "словарными" - идиомами. Можно предположить, что неким пиком, эстетическим идеалом, на который ориентируется речевой строй башлачевских песен, и является создание новых идиом. Вероятно, этот процесс в некоторой степени сродни тому, который происходил в работе Грибоедова над "Горем от ума": "национальный вектор" объективно выводит автора к необходимости создания новых лаконичных "формул" русского бытия и сознания – на каждом определенном этапе его истории. И если Скалозуб у Грибоедова применяет военную лексику для формулировки "сверху": "Строжайше б запретил я этим господам / На выстрел подъезжать к столицам!", – то лирический герой "Зимней сказки" Башлачева упоминает оружие, советуя "снизу": "А не гуляй без ножа! Да дальше носа не ходи без ружья!" (с. 25. Здесь и ниже подчеркнуто мною. – В.Л.). Среди песен, особенно насыщенных такой фразеологией, выделяется "Лихо":
|
Корчились от боли без огня и хлеба. Позабыв откуда, скачем кто куда. Пососали лапу - поскрипим лаптями. |
"Фразеологизация" нередко напрямую связана с подчеркнутой редукцией "я" лирического героя - при ярко выраженной индивидуальности в целом. Герой Башлачева стремится выразиться в национальном "мы":
|
Век жуем матюги с молитвами. |
Показателен характер изменений, внесенных с течением времени автором в последнюю строфу процитированной песни. В исходном варианте финал звучал так:
|
И в груди - искры электричества. |
Это единственное "я" на 48 строк. Позднее поэт, во-первых, попытался найти лексико-гpамматический аналог "рок-н-роллу" ("свистопляс"),а заключительную отроку спел уже без "Я люблю" (по фонограмме Таганского концерта Башлачева 29.01.1988).
Повторим, что рассмотренноездесь вкратце явление – лишь один (хотя, может быть, и доминирующий в стиле) компонент "русскости" в поэтическом творчестве Александра Башлачева. Необходимой же полноты в исследовании этого феномена в целом можно добиться лишь при дальнейшем обращении к мотивной структуре и тематике, жанровым стилизациям и характеру многочисленных реминисценций, при анализе стиха и т.д.
Учитывая ограниченные рамки статьи, мы можем предложить в качестве некоторой компенсации более цельное рассмотрение двух связанных – как нам кажется – между собой текстов поэта.
Одна из лучших песен Башлачева – посвященная Тимуру Кибирову "Петербургская свадьба". Несколько лет жизни в северной столице (родом он из Череповца) позволили поэту сродниться с городом и воспринимать его каксвидетеля русской истории ХХ века. В Петербурге, по Башлачеву, в 1917году была сыграна насильственная "свадьба" большевизма с Россией (заметим, что Россия-"невеста" – традиционный мотив русской поэзии, как и Россия-"мать"/. "Этапы" этого действа автор обозначает уникальными посвоей семантической и эмоциональной насыщенности аллюзиями.
Вот первый момент - "свершения":
|
Там шла борьба на смерть. Они дрались за место |
Отмеченная реминисценция - в новом для себя контексте - удивительно точно "маркирует" русский вариант воплощения идей "Интернационала".
А вот "эхо" события - ежегодные празднования:
|
Под радиоудар московского набата |
Лирический герой и его собеседник – не наблюдатели, не "историки", но органические частицы русской истории, несущие ее в себе:
|
Мой друг, иные здесь. От них мы недалече. |
И здесь, возвращаясь к сюжету "свадьбы", поэт находит замечательную образную мотивировку ореолу мученичества над сегодняшней Россией, над собою как ее частицей:
|
Но память рвется в бой. И крутится, как счетчик, |
"А свадьба в воронках летела на вокзалы..." И вот – судьба нежеланных на "празднике" гостей (их становилось все больше, их разбрасывало все дальше от "свадебного стола" – на восток и на Запад):
|
Усатое "Ура!" чужой, недоброй воли |
(Подобные горько-знаменательные географические "сближения" мы находим и в песне "Зимняя сказка". "Все.ручьи зазвенят, как кремлевские куранты в Сибири. / Вся Нева будет петь. И по-прежнему впадать в Колыму" (с. 25).) Финал песни -вновь переходв настоящее:
За окнами салют. Царь-Пушкин в новой раме...
Но уже навсегда больное прошлым и одновременно вдохновляемое им:
|
Подобие звезды по образу окурка. |
...Именно этого, пусть больного, но вдохновения не заметил (поскольку сам его не имел) другой песенный собеседник Башлачева. Этот некто ("не помню как зовут") из "Случая в Сибири", называющий душу "утробой", слышит в песнях героя (а явная автобиографичность текста позволяет говорить "в песнях Башлачева") не то, что там на самом деле содержится:
|
Хвалил он: “Ловко врезал ты по ихней красной дате!”. |
Автора "Петербургской свадьбы" (а именно о ней, по всей видимости, идет разговор) до глубины души возмущает не то или иное политическое самоопределение, а нелюбовь к своей стране и нежелание в вей жить:
|
Не говорил ему за строй. Ведь сам я – не в строю. |
Извращенному пониманию слушателя (как боялся и не хотел Башлачев именно такого понимания его песен!) герой противопоставляет прямую, лишенную какой бы то их било метафоричности или возможности иного понимания логическую цепочку, завершаемую пронзительное в своей выстраданной простоте фразой: "Возьми страну свою"...
Но для самого героя этот случай не прошел бесследно, отняв много душевных сил, и в последних двух строфах передаётся просьба – почти мольба! – к единственному для него животворному источнику – России:
|
Я первый раз сказал о том, мне было нелегко. |
...Возможно, именно такой "капли молока" и не хватило Башлачеву в роковой день 17 февраля 1988 года. У русского поэта тем трагичнее складывается земная жизнь в родной стране, чем ближе к сердцу принимает он ее боли. Башлачев понимал это. А потому однажды написал и спел - о других и о себе:
|
Несчастная жизнь! Она до смерти любит поэта. |
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Цитируется по фонограмме концерта "Черный пес Петербург" рок-группы "ДДТ".
2. Насколько нам известно, специальные филологические работы по творчеству Башлачева пока не публиковались, однако некоторые важные особенности его творческой личности отражены в следующих работах: Житинский А. Семь кругов беспокойного лада // Башлачев А. Посошок: Стихотворения. - Л; 1990, Дидуров А. Солдаты русского рока. - М., 1994. - С. 20-24, 41-45.
3. Башлачев А. Посошок: Стихотворения. - Л., 1990. - С. 57. В дальнейшем тексты Башлачева цитируются в статье по этому изданию с указанием в скобках названая и страницы. При большой вариативности исполнения ни один печатный вариант башлачевского текста не может претендовать на каноничность, однако некоторые явные, с нашей точки зрения, неточности (в основном, пунктуационного, а в отдельных случаях фонетического характера) вынудили нас корректировать цитацию. Специально эти случаи не оговариваются, поскольку не влияют на положения и выводы работы.
4. Цветаева М. Стихотворения. Поэма. - М. 1991. - С.323.
5. Там же. - С. 248.