|
А я по-прежнему пишу тебе стихи.
А ты по-прежнему смеешься... Так и
надо!
Да, много стихотворной шелухи.
Скорее смехотворной, тоже правда...
Стихи - грехи...
Но если я грешу,
То Муза мне грехи мои прощает.
И я по-прежнему тебе стихи пишу,
Ты мне по-прежнему болезнен и
печален.
О, Муза в джинсах! Можно потерпеть.
И пусть никто разлада не почует.
Пишу и изнываю по тебе,
Но знаться?
Видеть?..
Больше не хочу я...
За мною закрывались двери:
С затворным лязгом
Оружейным,
И с деревянным гулким звуком,
И щелкали замками
Сухо.
За мною оставались двери,
Дежурно разделяя время.
То ахали они с досадой,
То закрывались аккуратно.
Калитки - в кущах еле видны -
Поскрипывали несолидно,
Высокие ворота тяжко
Сходились,
Охали
Протяжно.
Как будто зная наперед:
Ни с чем пришла,
Ни с чем уйдет.
Чем выше сумрачные двери,
Тем отчего-то крепче веришь,
Что счастье –
Вот оно, за ними...
Но те сменяются другими,
И вот опять, неосторожна,
Теряешь
ключ
С бороздкой сложной,
Отмычку ищешь впопыхах,
И не найдешь ее никак.
И все же, против всех законов,
Среди задвижек
Бестолковых,
Засовов
И препятствий новых,
Я верю в дверь, на сквозняке
Открытую,
И налегке
В ночи иль среди бела дня
Я к ней приду.
Там ждут меня...
Но где искать и как найти
Туда ведущие пути?..
Хорошо по кладбищу гулять
деревенскому летом,
Перед ясным закатом, когда
раскаленное солнце,
Остывая не вдруг, опускается плавно
за крыши,
Клонит землю ко сну...
Не спеша озирать небогатые серые
плиты,
На которых – простые слова, даже не
без ошибок.
Вот могилка моей незнакомой
прабабушки Евы.
Девяносто ей было,
А мне не исполнилось трех...
Пожила, потянула крестьянскую тяжкую
ношу.
Изжила без остатка свой век,
Как написан, как даден,
Чай, не краден,
Не занят, поди, у соседа и брата –
Говорила, бывало, себе в оправданье
она.
Хорошо повернуться спиной к уходящему
солнцу
И идти в глубину,
В частокол позабытых распятий.
Георгины, бессмертники здесь не
цветут –
Лишь ромашки,
На которых так славно гадать о
любви...
Лепестки улетают, подхвачены ветром,
навеки,
Кто нас любит, мы знаем,
Но все же летят лепестки...
От разума, от сердца
Вести рассказ - равно.
С улыбкой иноверца
Взгляну на полотно:
Плетень
зарос крапивой.
На тыне
кринка там,
И жарко, и лениво
По желтым вечерам.
И вспомнится все то же,
Хотя совсем не то.
И вот простор
продолжен
Туда, за полотно.
Там бабушка, сначала
Знаменьем осенясь,
Доить корову стала.
Коровий ласков глаз.
Во всем покорна Лыска
И жизнь ее плавна.
И подхожу я близко
К окошку полотна.
Нет, здесь коровы нету
И бабушки моей.
Но вновь полоски света -
Звеня,
на дно,
с полей.
И кажется, как будто
Тела и души, дни -
Без горя
и без муки
Цветущи и полны.
О, как я верно знаю,
Что жадно и дотла
По капельке вбирает
Людей в себя земля.
Нет, ребята, хватит.
Я так не играю.
Никаких не вижу
Горестей и бед.
Плакаться в жилетку – сладко,
понимаю.
Ну, а как вам новый мой бронежилет?
Если меда много, что нам ложка дегтя?
Это для сравненья, а не напрямик.
Я до боли знаю
ваше чувство
локтя
В транспорте общественном в час пик.
ДЕДОВ ДОМ
Тот поистине светел и счастлив дом,
Где каракули детские на листах,
И стихи о любви, и о том о сём,
На столе, под столом, и в иных
местах.
И крыльцо, у которого веник, жёлт,
И пяток паучков на печи, и кот...
Дом, из коего ты поутру ушёл,
И вернулся вечером, через год.
Гладиолусы розовые в банке там,
В трёхлитровой, пузатой.
Калины гроздь.
Всё завяло, пока
ты по
городам...
Уходил – хозяин, вернулся – гость.
Дом впадает в спячку каждой зимой,
Когда гомон ребячий стихает тут.
Засыпает, но знает печной золой,
Знает каждой половицей:
Они придут...
Солнце – тихонько на запад.
Витязь глядит на восток.
Горький удушливый запах,
Запах полынных дорог.
Рвется как птица ретивый,
Всадник забрало открыл.
Конь – вдоль реки, вдоль обрыва,
Нету у бедного крыл.
Там, за туманами где-то
Ты, заповедная Русь...
Отблеск вечернего света.
Невыразимая грусть!
Так это сердце любило,
Конь отступить не посмел.
Кинулся всадник с обрыва –
И полетел...
Лирика.
1.
Я люблю вас значительно крепче,
Чем в прошлую среду, -
В час вечерний ответственно вам
заявляю.
Я сравнительно редко,
Да-да, до обидного редко
В этой жизни кому-то судьбу без
оглядки вверяю.
Разумеется, вижу, о, милый вы мой
теоретик,
Что руки вам не хочется –
Вы добиваетесь сердца.
Ах, подобный расклад,
Вероятно, не так уж и редок.
Никуда тут не деться...
Не вздыхайте, подобно тюленю,
Не жмитесь поближе.
Не пытайтесь увлечь разговором о том и
об этом.
Говорю вам, мой милый, отчетливо
вижу,
Что вы любите тоже сильнее,
Чем в прошлую среду...
2.
Как весело слушать дурные твои
остроты.
Как весело видеть взгляды твои косые.
Бродить по забывшимся улицам: дворики
- гроты.
Ты некрасивый.
Иссиня-златые бензина цветы
раскрылись.
Берет - это нимб, и в ботинке нога -
разута.
Рюкзак за спиной - утаенные сложены
крылья.
Ты неразумный.
Ты гладишь меня по головке с опаской
- ладно.
Перчатки из собственной - ты
утверждаешь - кожи.
Так злую собаку, наверное, вор бы
гладил.
Ты ненадежный.
Ты делаешь чай из какой-то трухи
негодной.
Отжившие чувства и рваную любишь
ветошь.
И ты полагаешь, что люди равны,
свободны...
Ты сумасшедший.
3.
ТРЕТИЙ ПОДЪЕЗД
Хоть в этом взгляде ненароком
Я углядела небо детства,
Ты оказался неглубоким,
Как в марте лужа у подъезда.
По луже парус плыл бумажный,
Из пенопласта бригантина,
А может, клипер. А, неважно,
И так знакомая картина.
Все, все в той луже отражалось,
Тонуло... В обреченном взгляде.
Ты уходил, какая жалость,
С самим собою не поладив.
Да, ты, увы, не остановлен.
Сейчас сказать вполне уместно,
Что ты казался мне бездонным,
Как небо над моим подъездом.
НАПОЛЕОН
Терпенье капли
Сокрушает скалы.
Пустынный мол. Пустынный океан.
Который год
Закат кроваво-алый
Струится в море
Из небесных ран...
Как жаль, вселенной больше не
приснится –
Пуста ли, велика ли – жизнь моя.
Неверный свет, нечеткие границы
За линией неясного бытья.
Светящееся море поднимает,
И снова рушит вал в конце концов.
Пощады просит мир,
Весь мир пылает,
И смертным жаром сушит мне лицо...
"Над вечным покоем"
Левитан
Не смотри
Так затравленно в небо.
Как ты можешь
Так в небо смотреть?
Что бы ни было,
Быль или небыль,
Небо крепко,
Куда бы
И где бы,
И бессмертно,
И свято,
Лишь верь.
Хорошо рассуждать этим сильным,
Тем, кто жив
И отчаянно смел,
Что и там,
В глубине ярко-синей
Только ряд самолетовых линий
В виде массы игольчатых тел.
Здесь,
На острове тихом покоя
Обращеньем навечным лица
Нечто узнано будет тобою,
Будет узнано.
Нечто такое,
Что никто не узнал до конца.
В подражанье
Николаю Рубцову
Никто не застрахован от рожденья.
Иду по полю - где-то ждать конца.
Иду-бреду бессловной, черной тенью,
Покинув дом, друзей, и без лица.
Куда иду? Рассчитывать не вправе
На то, что загорится огонек.
По правилам ли это, против правил -
Но бог-старик серьезно занемог.
Не до меня ему, рассудим здраво,
И не осудим, как велели нам.
Ах, эта жизнь... Невкусная отрава.
Еще глоточек - с горем пополам.
Луна дрожит, подвешенная косо.
Под сапогами - "хлюп", над
шапкой - хлябь.
Взашеи - ветер, тушит папиросу.
Ах, эта жизнь... Глоток еще хотя б!
Не
столь занятны ваши сказки
Мне, откровенно говоря.
Эскиз полуденный, раскраску,
Переиначиваю я.
Что происходит за обрывом
Крутым
Столичного окна?
Людей уносят их порывы.
Проистекают времена.
Иных мифических просторов
Я производное...
Все так.
Иных согласий и раздоров,
Иных понятий о грехах.
Как василиск, мой древний тезка,
Струюсь, неспешна и тиха,
Змеиным телом смертоносным –
И с головою петуха!
Что, мой маленький прожектор,
Резковато смотришь с полки?
Хоть настольная ты лампа,
Но отчасти
Тоже светоч.
Безупречно светишь, если
"Выкл." никто не нажимает,
И неотраженным светом,
Это следует отметить.
Что заглядываешь в книгу?
Ты всегда так ровно ярок,
Ровно зол и электричен,
Взгляд всегда холодный, четкий
У тебя под колпаком.
Знак прогресса и познанья,
Место свечки заместивший,
Что склонился над тетрадью?
Отвернись, ты не поможешь.
Видишь ли, не оставляешь
Ты простора полумраку,
А воображенье может
Только в полутемноте.
Как ты все-таки статичен.
Это слишком.
Это, знаешь,
Вовсе уж не так отлично
В век сверхскоростных элегий.
Не дурно... Мне подали блюдо – сурка,
И бритвенный тонкий прибор.
Гарсон! Как румянится ваша щека,
Лоснится прилежный пробор.
Сквозь лупу гляжу на господ и на дам,
Поскольку утерян лорнет.
Я верю всему, в том числе, даже вам,
Но в эту реальность – о, нет.
Мутит от скользящих улыбчивых уст –
От устриц, наверно, тошнит?
Да, я понимаю, как мир этот пуст,
Но сколь убедителен вид!
Уродует песню тапёр, жмёт педаль,
Наглея в бесстрастии ламп.
Он бьёт благородного зверя – рояль,
Наотмашь по белым зубам.
Сюда нам хотелось, в прелестнейший
ад?
Так вот он, ура, наконец!
Оставьте рояль, он-то чем виноват?
Не слышит и лупит, подлец...
Коль меня лет через сто не вспомнит
кто-либо,
Может быть, оно как раз и к лучшему.
На скамейке
За кривым бурьянным столиком
Тишину с минуту не послушает...
Ничего-то мной так и не понято!..
Речи – цепи, а слова в них – будто
звенья.
Истина приходит в мир инкогнито,
И живет не долее мгновенья.
МОНОЛОГ САМОУБИЙЦЫ
Я пела вам, покуда меня хватало,
Но не хватило.
Ладно, не в этом дело.
Когда по окнам гроза наотмашь
хлестала,
Мне показалось, я именно так хотела.
Быть может.
Теперь уже разобраться довольно
трудно.
Под утро – то самое, о котором я говорила
в начале, -
Так вот, обезумев
под это
самое утро,
Я кричу: не коня, не карету,
кричу: «Палача,
палача мне!»
И палач приходит, жалкий, от
многозвучья фигея,
Но когда брезгливо тронешь его туфли
носком,
Он вздрагивает, сворачивается,
подобно злодею-змею,
И свивает длинное тело, уползая
ползком.
Что мне до колец его, полукружий,
Что мне до колец его и перстней?
Я все равно
Остаюсь перед залпами всех оружий,
Под всхлестами
десятков сотен плетей.
Вы меня убили, понимаете?
Очень приятно,
Как поживает ваш брат,
он, наверно, подрос?
Вывели ли вы на белом халате пятна,
Приобрели ли пепел от папирос?
Ничего,
Нечего в прятки играть с собою.
Обвиняемые признали свою вину.
Уходите все, прочь, брысь, кыш,
выйдите вон!
Пустое.
Я иду следом...
Не оставляйте меня одну.
Напишите мне эпитафию.
Хоть хореем, хоть амфибрахием –
Под веселую фотографию.
Напишите, пока живая я,
В разумении, в твердой памяти.
И пока еще прочитаю я
Да поправлю своей рукой.
А то знаю ведь, без редактора
Понастрочите благолепицы,
Благоглупостей и нелепицы,
Наплевав на мою реакцию.
Напишите, покамест время есть.
Вот теперь же, сейчас, немедленно.
А то знаю вас, бессловесную
Уготовите мне плиту.
Бессловесную, беззаветную,
Безымянную, безназванную,
Безобразную плитку серую,
Плитку грубую - только с цифрами...
Впрочем, ну вас, таланты и бездари.
Не сумеете, не посмеете,
Не успеете, оробеете
Перед пропастью, перед бездною.
Вы ведь путного не напишете.
Так и быть, я сама...
КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ
Скажи на милость, всего четыре
Каких-то года. Почти что вечность.
Почти эпоха – четыре года,
И столько смеха, и столько вздохов,
И слез, конечно... Но, Боже правый,
Позора сколько, и сколько славы –
А это, верно, одно и то же.
Четыре года одно и то же,
Одно и то же,
Четыре целых –
Прошло
Четыре,
А не похоже...
ДРУГУ, ТЯЖЕЛО ЗАБОЛЕВШЕМУ
1.
Вернись. Видишь, это – твоя мать,
Видишь – это я. Где ты? Держись!
Ей тяжело, тяжело вставать
Каждое утро в такую жизнь.
Ответь. Слышишь голос ее,
Слышишь мой голос – узнаешь?
Серое, серое
Белье.
Думаешь, все поросло быльем?
Ты не уйдешь? Скажи – не уйдешь?
Ускользая вбок, в осоку-траву,
Взгляд сочится мглистой тоской.
А я все зову тебя,
Все зову,
Именем,
Почти забытым тобой.
2.
Не обессудь – увлек поток,
Побег, а месяцы летели...
Я зачиталась между строк,
Я заблудилась в канители...
Оставь мне явь среди зеркал.
Твои стихи – конечно, выстрел,
Но в воздух.
Сниженный накал
Тепла в душе разъятой вызрел.
Ах, не умела понимать
Твои слова. Твой образ роздан.
Но дай Господь не опоздать,
Дай Бог, чтоб все не слишком поздно.
3.
Тем не менее,
Тени мы.
Приходится это признать,
Когда невозможно вернуться вспять.
Когда вообще ничего невозможно,
Пусто. Темно. Тревожно.
Светлее самая густая тьма,
Чем в глазах твоих – полымя,
Полынья
Безумия.
Было странно – как в пустоту уронить,
Слушать стука, звяка, всплеска –
любого
звука,
И не дождаться, и пожать плечами.
Скомкать внимательное лицо,
И покорно спрятать.
Бог весть, почему человеку стыдно,
Когда его унизили.
За кого ему стыдно?
СОНЕТ
После ухода самых желанных гостей,
Как их ни ждали, хозяев удел –
облегченье.
Горы посуды, обглоданы груды костей –
Вот основное от встречи друзей
впечатленье.
Стихла гитара, и дом наконец опустел,
И тишина наполняется новым значеньем.
Нет, хорошо по неделям не слышать
вестей.
Россыпь на скатерти сахара, крошки
печенья...
Но, тем не менее, месяц едва ли
пройдет,
Прежде чем снова захочется в гвалт
окунуться.
Это известно доподлинно и наперед.
Весело будет, когда все друзья
соберутся!
Но погодите, окурок ли не вопиет,
Ввинченный чьей-то рукою не
дрогнувшей в блюдце?..
Птица вспорхнула, и улетела.
Птицы нет,
А ветка качается.
Так протекает жизнь вещей.
Запахи тех домов,
Где мы когда-то бывали,
Сонно подстерегают нас
В старых складках одежды.
Между страницами книг
Ждут нас вчерашние дни –
Тихое ожидание нечаянного возвращения
В полубеспамятстве...
В сухих лепестках гербария
Обрывки солнечной дремы.
Кусок кудлатого облака,
Которое давно растворилось
В вечной голубизне.
Ошеломительный вкус
Груши,
Надкушенной в детстве.
|
