|
Посетите
также персональный сайт писателя:
www.vassilina.cih.ru
«Я не жилец в этом мире. Пусть признание маленько того... с претензией, но верьте мне! Я здесь не
жилец», — так пишет он.
Встаёт, прохаживается по комнате, потирая руки.
Присаживается боком к столу, перечитывает написанное.
Понравилось. Ворошит на голове свежевымытые волосы, задумывается. Карябает
дальше:
«Я ходил в школу. Все ходили, и я ходил. Я был
октябрёнком и был пионером. Я, как все, с гордостью носил пионерский
галстук и, как все, поспешно и весело сорвал его, когда прошлое приказало
долго жить.
Помню, как плакала одноклассница в раздевалке.
Сняв пальто, она обнаружила, что забыла повязать пионерский галстук.
Девчонки лезли с утешениями:
— Зато вот этот значок доказывает, что ты
пионерка.
А мы, пацаны,
смеялись.
Я окончил школу. Средне, но окончил. Потому что
никто не представлял, как можно по-другому. Я не успел вступить в комсомол.
Но я поступил в институт. Я был нормальным студентом, как все. То пускался
в загулы, то с новым рвением и не без раскаяния принимался учиться. Я был
даже в чём-то способен. Преподаватель по физике даже подозревал во мне
склонности к науке, за что я ему искренне благодарен. На экзамене он
поставил мне «отлично». Потому что на вопрос «Какую оценку вы считаете для
себя приемлемой?» я навскидку ответил: «Неудовлетворительно, так как мои
знания не удовлетворяют меня самого».
Сейчас это кажется
претенциозно и смешно, но я искренне не задумался, что ляпнуть.
Я встретил любовь. Женился. Жена ушла от меня.
Я ведь всё делал как все. Я и зарплату получал как все — не хватало на
проживание. А Люсе не проживания хотелось. Ей нужна была жизнь осязаемая,
убедительная, крепкая, широкая, я не знаю, какая ещё. Она заподозрила всё
это в одном своём знакомце и ушла. Не думаю, чтобы её решение выйти за меня
было сколь-нибудь обдуманно. Так, шуры-муры,
ошибки молодости. А ушла-то как, даже дверью не
хлопнула. Обидно. Я страдал, злился нешуточно.
Слава Богу, детей у нас не было.
Точно спето про жующую
«Орбит без сахара»: «Она хотела даже повеситься, но институт, экзамены,
сессия». А я хотел забросить институт, невыносимо было встречаться с женой
в аудиториях. Бросить — было бы архиглупо. На
последнем-то курсе? Так никто не делает.
Умерла мама. Она воспитывала меня одна. Я не
знаю, что написать. В мозгах уродливые отрывки патетических фраз вроде: «вы
же знаете, как это сложно в наше время» и мамино милое лицо. Я стал его
забывать... Морщины, славные глаза... Она красила седеющие волосы в несусветный жёлтый. И оттого была похожа на солнце:
— Что же делать, если мне не идёт седина?
Другим женщинам вот идет, а мне — нет?
Это всё не главное. Я даже и сказать не умею,
что на душе. Прости, мам.
Со временем с деньгами наладилось. Я работал не
по специальности. Само собой. Это так обычно теперь.
Каждое утро отправлялся на работу. Читал газету
в метро и видел, что мир рушится. Взорвался Чернобыль, планета выходит из
строя, занялись и больше не угасли «горячие точки» — Нагорный Карабах,
Грузия, Нахичевань — всё, все окраины великой империи, одна за другой. Люди
голодают, «как мухи, выздоравливают», совершают
чуть ли не «предобеденные» убийства. Давятся, но давят друг друга...
Правительство подписывает проекты несбыточного бюджета — один за другим...
Национальная валюта благополучно скапутилась...
Я приезжал на работу и утыкался в квадратную морду компьютера. Отпечатывал накладные, отвечал на
телефонные звонки, подписывал бумаги, ходил на совещания и выполнял
поручения. Вечером я смотрел один и тот же фильм по всем каналам и
припоминал, что, кажется, видел его вчера. По телевизору наш мир всячески
боролся со злом. Размеренно косил преступность, брызгал желчью
межгалактических ракет и мутировал на глазах,
взращивая гипер-кибер-гадов.
Я никогда не верил в свою судьбу, но я верил в
судьбу Родины. И думал, что мне по силам приносить ей пользу. Воспитать ей
сына. Пусть такого же, как я, как все, но тоже способного приносить пользу.
А так — единственная моя польза от того, что я изнашиваю столько-то одежды и сжираю
столько-то продуктов. Пользуюсь пастой «Бленд-а-мед»
и наконец-то могу позволить себе «Орбит». Значусь во всех списках и
аккуратненько плачу налоги. Статистическая единица... Меня тошнит от всего
этого, как любит рявкнуть мой любимый киногероец. Широкоплечий такой, зубодробительный парень
с придурковатой улыбкой.
Я не вижу смысла занимать собой неплохое
служебное место, и потому отныне оно вакантно. Прибавьте меня к столбцу
«смертность». Покажите захватывающий кадр в «Дорожном патруле». И простите
за беспокойство. Жаль, я не догадался раньше. Столько лет небо коптить, и
так бездарно... Представляете? Представляете. Знаете по себе».
Он швыряет ручку, подходит к распахнутому окну.
Солнце заливает всё снопами ярких лучей. На асфальте можно жарить яичницу.
Шурует обычная жизнь. Где-то рыдают, наклюкавшись,
где-то смеются, слетев с катушек. Кто-то отчаивается, а кто-то собирает
волю в кулак. И — идут, поспешают. Широкими шагами скачут к намеченной глобальной
цели или торопятся в булочную. Только человек у окна больше никуда не
спешит. Да и нелепо в такой день спешить.
Оборачивается. Глаза не сразу различили вещи в
тени комнаты. Он в последний раз перечитывает написанное.
Грустно хмыкает. И говорит:
— Ой, ё-моё.
Ну, почудили, пора и честь знать.
Шаркает шлепанцами в туалет, кидает смятый
тетрадный лист в унитаз. Смотрит, как расплываются чернильные буквы.
Вспоминает, что вот так же утопил своё первое в жизни любовное письмо.
Давно, ещё в школе, классе во втором. Послание она вернула — не поверила,
думала, шутка. Как звали-то её? Забыл имя своей первой любви.
Он нажал на рычаг. Поток ржавой воды утащил
исповедь в канализацию.
Вернулся к столу и размашисто черкнул: «Прошу в
моей смерти никого не винить». Поставил дату. И размашисто расписался.
|
