|
Шагая
по осенней проселочной дороге, здорово рискуешь поскользнуться и шлепнуться
в глину. От сквозных лесов тянет сыростью, поля как бы придавило темнеющем небом. Идешь нараспашку, простужен,
но умиротворен.
Сегодня
все до одури хотели кошатинки. Такое занудство -
шашлыки да шашлыки, ни одну шашлычную по дороге не пропустили без
сладострастного вопля. Но Шурик неумолимо гнал машину вперед, и, нате пожалуйста, пригнал.
Увязли
в небе, воспроизведенном просторной, вольготной лужей - сели по самые
стекла. Пробовали толкать - ни фига. Девчонки не
знают, с какой стороны напирать, да и не бабье это дело, а мы втроем разве
с ВАЗом справимся? В грязевом фонтане только
поплескались. Эх, ВАЗик-заразик...
Приходится
топать в близлежащую деревеньку. Где она таковая есть - едва по карте
определили. Верно ли - невдомек.
Танечка
всех извела:
-Нет,
Загорск - это ж в честь партизана-коммуниста? Загорского,
да? Значит, Сергиев Посад - тоже в чью-то честь. В чью?..
Сейчас
темнеть начнет. Как я выберусь к ним обратно? Им что, сиди, жди
вспоможения. "Злодейке" голову свинтят,
бутерброды свои распакуют домоделанные.
-Гордые
все же были наши предки: какой детинец отгрохали.
Миру внушали, кротость нужно в сердце поселить и спокойствие, а сами
стенами от мира отгораживались, - распространялся Шурик.
-Они
не по гордости, чудак, из трусости своей необоримой…
Бесят
меня такие глубокомысленности. Глубокая философия на мелких местах. Но что
тельняшку рвать...
Достали
фотоаппарат, сблицевались - все четко. Нет, есть
в этом какое-то лукавство, хитринка какая-то: праздные гулены
в монастыре, торговелька бойкая свечами, крестами
да иконами...
Танька
снова застопорилась:
-Ой,
а это что за очередь?
-Туристы,
- пояснила Леночка, - за билетами в музей.
-Какие
же это туристы? - Посмеялся Шурик. - На морды им
взгляните, какие вам туристы? Беднота столпилась у окошка. За
благотворительной похлебкой.
Тут
все заметили: пальто "туристов" драны, обувки
подчас и вовсе нет никакой, запах кислый от щец. Детишки замурзанные в
просторной ветоши, которая на плечиках, как на
платяных, болтается.
-Что
вы! Скоро же снег выпадет, - Леночка уставилась на нас испуганными
открытыми глазами.
Пришлось
уводить девок оттуда.
Но
мимо ларька мы, опять же, не прошли.
-Глядите,
книжка. "Как вести себя на кладбище".
-А
как вести? Лежи смирно да помалкивай, - мы пробовали отшутиться, но Таня,
конечно, приобрела ее в законное пользование, я лишился последних денег на
неделю - всего-то и был чирик.
Зато
через книжку много нового узнали. Есть и пить на
могиле нельзя, это языческий обычай. Тем более, пишется, не следует лить на
могилу водку. А у нас родня и пьет и льет. Поминают шумно, могилки поят -
пропитывают до основания. Заспиртовывают своих мертвецов, чтоб археологи
через пару тысячелетий не мучались в догадках.
Крест,
оказывается, нужно не в изголовье - в ногах ставить, чтобы лицо к лицу.
Спокон веку наоборот все делали, шиворот-навыворот. Теперь кто разберет,
как оно вернее?
Камень
на могилу внук кладет, еще такая новость. Надо мне деда уважить. Лежит в мерзлотах - ни свечки-сосенки, ни часовни на взгорке.
Ни даже камня, или ограды.
На
странный лад мысли настроены… А вон и деревня, на
склоне, как на ладони. Почерневшая, скособоченная. Иду, расшугивая
замызганных куриц.
Стучусь
в первое окно. Из конуры вытряхивается бородатый бобик, разминает затекшие
конечности, топает ко мне. Видать, ленив старик - брючину понюхал, сапог
лизнул, и упал, где стоял.
-Хозяина
дома нету? - спрашиваю.
Молчит.
Через
занавесочки тюлевые -
комната. Стол, ковер, сервант, трюмо. Никого...
Выхожу
за изгородь. Мужик идет.
-Не
подскажешь, отец... Машины какой-нибудь, или трактор, или людей.
-На
что?
-Застряли
мы на дороге.
-Далеко?
-Тут,
- рукой показываю.
Шкрябает заросшую щеку, картуз оправляет - такими, небось, лет сорок назад форсили.
-С
машинами, юнош, плохо. Деревня вся - дворов
семнадцать, два жилых. Да машина тут не поможет, если, говоришь, сильно
увязило. Трактор один имеется, но его председатель бережет. Фью, соврал, какой председатель... Нет у нас
председателей. Фермер он, или как там - уж не знаю, кулак. Отписал себе
трактор в личное владение - кто шо хотит, может рыпаться, а нам бумажки собирать некогда,
и охоты нет.
-Что
же делать?
-Делать?
А чего хочешь, то и делай. Твои беды, сам решай.
Я
взглянул на свежие доски, настеленные через светлые лужи, потопленные в
красной глине. Обидно, досточки с запахом, крепенькие, и - вот так, бесславно - тротуар через
осеннее болото. До того мне тоскливо сделалось...
-Ниче, - видно, смекнул мой
старик. - Горючее давай, сделаем.
-Горючего
полно.
-Ведро
будет?
-То
есть, канистра?
-Юнош, я ж не о том горючем, что мотор поят. Я о каком горькими слезами плачут.
-Ведра
не будет. Нету его.
-Ну,
пузыриком-то, по крайности, уважишь?
Нас
там пятеро, пузыриков - два. Есть вермут еще, но
все это на двое суток. Мы без горючего точно не
продержимся.
-Не
знаю, н-нет.
-Ну,
бывай, - он развернулся и направился вальяжным шагом по дороге, ловко
прыгая с кочки на кочку, умудряясь при этом держать руки в карманах.
Какой
же я дурак! Что он нам, за так должен услуги
оказывать? Хотел я окликнуть его, пусть уж лишает последнего, не сидеть же
в том лесу. Но он вдруг остановился у калитки, обернулся, крикнул:
-Ладно,
юнош, твое счастье, что добрый я. Иди сюда, топор
возьми.
-Зачем?
-Ядрит-твою, клин необтесанный. Ветки будешь рубить, под
колеса складывать. Трения нужно повысить. Понимаешь, не понимаешь?
-Ага.
-И
"ага", и "угу", и на три сторонки. А вы кто ж такие,
что затянуло? Здесь стоящих людей не затягивает, больше воров, или вот,
юнцов, вроде вашего.
Ничего
себе!
-Студенты.
На дачу ехали.
-Дачи
у них! Ах, ты, поди ж ты, что ты говоришь-ты, - вздохнул он. - У меня сын тожа накатывает как на дачу. Меж прочим, студент, башковитый парень, грамотный. Постарше тебя будет.
-И
где учится?
-Бес
знает, да старуха недавно заучила, - посмеялся он. - Институт-Три-ту-тут,
не помню. Социалистический, вроде, отдел.
-Социологии?
-Ну!
Да ты не знаком ли с ним часом? Видный он из себя молодец, девки вешаются, как собаки те...
Мы
шли по улице, собирать подмогу.
-Зовут
его Васютой, сын Архипа, значит, Архипыч или Архипович, уж как больше глянется.
Не жаловает он отчество свое, арха-ичес-кое,
говорит, какое-то.
-Меня
тоже Васькой зовут.
-Ну?
Так ты мне вроде и сын, значит, тоже? Сразу гляжу на тебя - Васька, думаю,
больше никаких быть не может. Угадал, а?.. Ах, елы зеленые! Фонарь-то мы с тобой, Василий, не
захватили, сплоховали-обмишурились. Ниче, сичас Сидора возьмем...
Он
постучал в окно веранды желтого домика:
-Отворяй,
опись имущества пришла, сыскали на вас закон! -
подмигнул мне.
-Ах,
Боженьки мои, кого принесло-то?
-Отпирай,
старая, пришел, и внучка привел.
-Какого
внучка-то, чего блажишь? - Дверь открылась, и
выглянула хозяйка, крохотная старушка, похожая на засушенного комара.
-Сам
дома?
-Ты
почто в такую темь таскаисси, долго ль до беды,
сердце слабое у меня, знаешь ведь.
-Я
не с тобой судачить пришел, с самим помороковать желательно.
-Нету его.
-Как
нету? Где бы - о такую пору. Не к полюбовнице ли
занесло.
-Стыдобинушка, смутись хоть дитя. Стоит пред тобою, безусое. - Она ловко сплюнула и хотела прикрыть дверцу,
но Архип сунул сапог:
-Нам,
молодка, вот что. Фонарик ты только дай, ничего не
надо.
-Фонарик
я им, аа. А ну, как муженек спросит?
-Спросит
он. Вот прямо от любови прибежит, и спросит:
"Где, Ивановна, дела фонарик?" Под подушку положит и станет
иллюминировать.
-Слов
понабрался, как пес шелудивый блох! Держи фонарь,
и дуй отседова по делам.
-Шибутная бабенка, -
помаргивая, восхитился Архип, как только она исчезла.
-Идемте
скорее, ждут.
-Все
ждут, одного ждут - Страшного Суда, так что нас подождать – ничего. Хотел
тебя на родник затащить, но торопишься. А тут поблизости.
-Тороплюсь. – я вынул из кармана подмятую
пачечку, угостил деда, сам закурил. – А что за
родник-то?
-Радонежский.
- Он понизил голос, словно поверял тайну. - Шли сим путем изгнанные монахи,
обессилели и возжаждали. И сказал им Господь, что дарует воду, если станут
они чистосердечно молиться. И стали они молиться, и даровал им воду
Господь.
Странности
его речи, стилизованной под Библию, это неожиданно теплое протокольное
слово "чистосердечно" - подействовали
было на меня. Но нельзя - ждут ведь люди.
Архип
преобразился и весь, казалось, излучал свет. Не верилось, что этот же
человек мог и зазорное словцо при случае ввернуть,
и сшутковать про старуху - "бабенка шибутная". Не вязалось.
-Святое
место, - сказал Архип, вздохнув. - Водица чистая, как душа безгрешная,
холодная, как злость людская, здоровая, как взгляд Господень... Тайна в том
родника, что не у подножья холма пояском вьется - с вершины бьет. С
вершины!..
Через
час машина снова мчалась во весь опор.
-Забавный
мужичок, где такого выкопал? - Проговорила Таня, прижимаясь ко мне. - На
лесовика похож, на домового немножко.
-"Немножко",
- передразнил Шурик. - Ты их видела, домовых?
-Говорю,
похож, значит, похож, - Танюша наморщила нос. - И не спорь, пожалуйста.
-Я
с девушками не спорю!
-Это
почему? - Запальчиво крикнула Леночка.
-У
них логика своеобразная, - пробасил Валек.
Я
смотрел в темное, заляпанное грязью окно, и думал, что упустил сегодня шанс
увидеть что-то такое, чего, наверно, никогда не видел. Вроде как Танька -
домовика. Девчонки затрещали чипсами:
-Слышь, Вась, тебе с беконом?
-Я
больше с луком люблю, - сказал я и взял оранжевую,
как апельсинная корка, чипсину.
Да,
упустил что-то важное - и от ребят скрыл...
А ну и ладно!
Сколько их еще, таких родников по России?..
|
